The World of Grey-Colours

Двое в дымоходе

Wed, 08 Jul 2009 10:21:36 GMT

В середине 20-х годов молодой еврей пришёл к известному нью-йоркскому раввину и заявил, что хочет изучить Талмуд.
— Ты знаешь арамейский? — спросил раввин.
— Нет.
— А иврит?
— Нет.
— А Тору в детстве учил?

— Нет, ребе. Но вы не волнуйтесь. Я закончил философский факультет Беркли и только что защитил диссертацию по логике в философии Сократа. А теперь, чтобы восполнить белые пятна в моих познаниях, я хочу немного поучить Талмуд.
— Ты не готов учить Талмуд, — сказал раввин. — Это глубочайшая книга из всех, написанных людьми. Но раз ты настаиваешь, я устрою тебе тест на логику: справишься — буду с тобой заниматься.
Молодой человек согласился, и раввин продолжил.
— Два человека спускаются по дымоходу. Один вылезает с чистым лицом, другой — с грязным. Кто из них пойдёт умываться?
У молодого философа глаза на лоб полезли.

— Это тест на логику?!
Раввин кивнул.
— Ну, конечно, тот, у кого грязное лицо!
— Неправильно. Подумай логически: тот, у кого грязное лицо, посмотрит на того, у кого лицо чистое, и решит, что его лицо тоже чистое. А тот, у кого лицо чистое, посмотрит на того, у кого лицо грязное, решит, что сам тоже испачкался, и пойдёт умываться.
— Хитро придумано! — восхитился гость. — А ну-ка, ребе, дайте мне ещё один тест!

— Хорошо, юноша. Два человека спускаются по дымоходу. Один вылезает с чистым лицом, другой — с грязным. Кто из них пойдёт умываться?
— Но мы уже выяснили — тот, у кого лицо чистое!
— Неправильно. Оба пойдут умываться. Подумай логически: тот, у кого чистое лицо, посмотрит на того, у кого лицо грязное, и решит, что его лицо тоже грязное. А тот, у кого лицо грязное, увидит, что второй пошёл умываться, поймёт, что у него грязное лицо, и тоже пойдёт умываться.
— Я об этом не подумал! Поразительно — я допустил логическую ошибку! Ребе, давайте ещё один тест!

— Ладно. Два человека спускаются по дымоходу. Один вылезает с чистым лицом, другой — с грязным. Кто из них пойдёт умываться?
— Ну… Оба пойдут умываться.
— Неправильно. Умываться не пойдёт ни один из них. Подумай логически: тот, у кого лицо грязное, посмотрит на того, у кого лицо чистое, и не пойдёт умываться. А тот, у кого лицо чистое, увидит, что тот, у кого лицо грязное, не идёт умываться, поймёт, что его лицо чистое, и тоже не пойдёт умываться.
Молодой человек пришёл в отчаяние.

— Ну поверьте, я смогу учить Талмуд! Спросите что-нибудь другое!
— Ладно. Два человека спускаются по дымоходу…
— О Господи! Ни один из них не пойдёт умываться!!!
— Неправильно. Теперь ты убедился, что знания логики Сократа недостаточно, чтобы учить Талмуд? Скажи мне, как может быть такое, чтобы два человека спускались по одной и той же трубе, и один из них испачкал лицо, а другой — нет?! Неужели ты не понимаешь? Весь этот вопрос — бессмыслица, и если ты потратишь жизнь, отвечая на бессмысленные вопросы, то все твои ответы тоже будут лишены смысла!

Байрон, «Даме, которая спросила, почему я уезжаю весной из Англии»(отрывок)

Sun, 14 Jun 2009 10:20:14 GMT

Как грешник, изгнанный из рая,
На свой грядущий темный путь
Глядел, от страха замирая,
И жаждал прошлое вернуть.

Потом, бродя по многим странам,
Таить учился боль и страх,
Стремясь о прошлом, о желанном
Забыть в заботах и делах, -

Так я, отверженный судьбою,
Бегу от прелести твоей,
Чтоб не грустить перед тобою,
Не звать невозвратимых дней,

Чтобы, из края в край блуждая,
В груди своей убить змею.
Могу ль томиться возле рая
И не стремиться быть в раю!

Психотерапевтическая сказка

Wed, 10 Jun 2009 08:31:04 GMT

Жила была маленькая серая гусеница. Она жила с мамой, папой и бабушкой на дереве в уютном коконе, который был соткан из шелковых нитей. По вечерам гусеницы выходили на работу, - они ткали шелк, а на рассвете прятались в коконы от жестокого и страшного Солнца, которого никто не видел. Взрослые оберегали прозрачных детенышей и с раннего детства учили, что самое опасное для гусеницы - увидеть Солнце и сгореть.

Но некоторые взрослые рассказывали и другие истории. На соседней ветке жило странное семейство, и маленькая серая гусеница дружила с голубым гусененком.

Он был очень необычный. Да и папа у него был синий, а не серый, как положено солидному гусенику. Однажды на рассвете на глазах всего гусеничного дерева папа вдруг вспыхнул, взлетел и исчез. Это было очень странно. А вскоре и мамы гусененка не стало. Она высохла и упала. Однако так случалось со всеми старыми гусеницами. Никто не знал, куда они падают, но это было дело привычное, поэтому все по-прежнему боялись только Солнца.

Маленькая серая гусеница еще больше подружилась с голубым гусененком, вот только родители и ее подсыхающая бабушка очень не одобряли эту дружбу. Ведь по вечерам голубой гусененок не ткал шелковый кокон, не уплотнял свой домик, чтобы защититься от Солнца, а закидывал на ветки легкие веревки и убегал по ним куда-то в ночь. И только маленькая серая гусеница знала, в каких путешествиях побывал ее друг. Он рассказывал, что на далеких вершинах цветут удивительные свечи, как поют эльфы и еще про какой-то разноцветный ветер. А однажды с ним случилось то же, что и с папой - он вдруг вспыхнул, взлетел и исчез.

И маленькая серая гусеница осталась одна.

Потом она выросла, сплела свой шелковый домик, но жила одиноко. Взрослые большие гусеники занимались очень важными делами, уплотняли свои коконы, сватались, а ей было совсем неинтересно. Высохшая бабушка часто говорила ей: "Ты глупая! Никто тебя не возьмет! Никому ты будешь не нужна! Так и проживешь в одиночестве". Она плакала и грустила и прогрустила бы так, наверное, всю жизнь, но однажды ей приснился странный сон.

Снился ей разноцветный ветер, и хрустальная музыка, и трепет крыльев, и голубой гусененок звал ее куда-то. И все повторял, что он ее очень любит, что не надо бояться и что они обязательно встретятся!

На закате она проснулась и впервые не пошла на работу.

Она сидела на пороге своего кокона и смотрела на звезды, вспоминая, как голубой гусененок убегал по легким веревкам в темную глубину ветвей.

И она подумала, что если из ее кокона понемножечку выматывать шелковые нити, то из них можно сплести лестницу. А по лестнице подняться на вершину дерева, - туда, где поют эльфы, а уж они-то точно все знают про голубого гусененка. И она начала плести. Она плела долго-долго, пока однажды не заметила, что ее кокон стал почти прозрачным, а в ногах плотным кольцом лежит длинная шелковая лестница. Гусеница подбросила ее высоко-высоко, лестница взлетела, и ее конец потерялся в темной глубине ветвей.

Ей было очень страшно идти по невидимой лестнице! Ведь гусеница никогда не выходила дальше своего кокона... Она шла всю ночь, и удивленные светлячки витали вокруг, освещая ей дорогу.

А когда приблизилось порозовевшее небо, и гусеница почти поднялась на вершину, она глянула вниз и обмерла.

Под ней зияла темная, бездонная пропасть.

Вокруг шумела густая крона, ни одного эльфа было не видно, а золотой свет заливал листья все ярче и ярче!

И тут гусеница очень четко поняла, что никогда в жизни она не увидит больше свой

уютный шелковый домик, не запрет двери и не задернет шторы, потому что не

успеет.

Солнце поднималось медленно и неотвратимо.

И тогда ... маленькая серая гусеница изо всех своих маленьких серых сил вытянулась ему навcтречу и посмотрела Солнцу прямо в глаза!

Оно хлынуло ей в душу, подхватило и подняло на такую высоту, что вся Земля распахнулась под ней, как неведомая книга. Мир был огромен и прекрасен!

И разрывающееся сердце маленькой серой гусеницы переполнили такие восторг, удивление и благодарность, что она вспыхнула, взлетела и превратилась в бабочку!

Она летела все выше и выше и вдруг поняла, что уже не одна - рядом с нею летела голубая бабочка, в которой она узнала своего гусененка.

Они летели долго и счастливо всю свою короткую жизнь, а потом превратились в радугу.

Но так бывает только в сказках.

Третья Истина Конфуция)

Mon, 01 Jun 2009 09:16:33 GMT

Первый раз я увидел Конфуция лет в пять. Вернее я увидел лицо с глазами-щёлочками, которое шевелило губами и улыбалось мне, но я ничего не расслышал. Через секунду лицо померкло и его сменил облик моей бабушки, держащей меня на руках и причитающей.

Я играл с куском верёвочки и случайно накинул себе на шею петлю. Бабушка, сидевшая тут же на диване, успешно вернула меня к жизни и в последующие восемь лет мы с Конфуцием не виделись.

Наша очередная встреча произошла после урока истории в седьмом классе. Училка, дай бог памяти, как её звали, красочно описывала конец декабристов, впрочем я не исключаю возможности, что это были народовольцы, кому суровый царский режим выписал смерть через повешение.

Находясь под впечатлением, я, как прирождённый естествоиспытатель, решил сам если и не пройти всю дорогу "героев", то хотя бы попытаться прочувствовать момент казни.

Дома, не найдя подходящей верёвки - не висеть же на шпагате, я воспользовался папиным галстуком, соорудив на одном конце петлю, а другой привязав к ручке шкафа. По моей идее, мне достаточно было лишь выпрямить ноги, чтобы ослабить давление на шею.

Торжественно представив себе море сочувствующих, а их, судя по рассказам исторички, было именно столько, я подогнул ноги и... снова увидел лицо китайца. Правда теперь я уже и сам стоял на пыльной, уходящей в туманную даль, дороге и мог различить всю небольшую фигуру философа.

Он сидел на низкой скамеечке и покуривал тонкую трубочку с длинным чубуком. По сторонам узкогубого рта висели седые усы, а глаза, даром что узкие, излучали мириады весёлых лучиков.

-- Привет, юноша, - сказал старик, не открывая рта - одними губами, - меня зовут Кон Фу Ци.

-- Э..э..здравствуйте, - я ещё не знал, что случай свёл меня с одним из самых сильных умов человечества и принял его за казаха или киргиза: иначе откуда бы я мог понимать его слова,- вы кто? А где я?

-- Как где? - усмехнулся странный старикан, выпуская клуб необычно пахнущего дыма, - ты на Единственной Дороге Истины. Разве ты забыл, что я должен открыть тебе истину ?

-- Вы... мне? - тупо переспросил я.

-- Да, садись, - Конфуций махнул высохшей ручкой, напоминавшей воронью лапку, и подвинулся, освобождая рядом с собой неширокое пространство на скамеечке. Я повиновался.

-- Слушай первую истину, - китаец наставительно поднял указательный палец. Абсолютно не удивляясь происходящему, я приготовился слушать.

-- Далеко-далеко отсюда было когда-то Великое Королевство. Правил им охочий до наук император Цзинь Ю. Всюду рассылал он путешественников, чтобы те привозили ему сведения о землях, где тот ещё не бывал.

Был у него и очень богатый сад во дворце, где император держал диковинных животных, привезённых ему охотниками или заморскими купцами.

Любознательный Цзинь Ю очень любил гулять по аккуратным, посыпанным чистым белым песочком, дорожкам своего сада; он подолгу останавливался около клеток, клеточек, клетушек и прочих загонов.

Ещё Цзинь Ю очень любил наложниц, что помоложе, и содержал их в немеренных количествах.

Как-то раз, гуляя по своему любимому саду в обществе красавицы Мэй Вонг, император обратил свой царственный взор на небо и подумал, что с годами он уже узнал все тайны земли, но так ничего и не знает о небе, кроме того, что там живёт Солнце и Луна, но куда уходит одно и откуда появляется второе, Цзинь Ю не было ведомо.

С того дня император не знал покоя. День и ночь он думал о тайне неба и о том таинстве, что находится за небесной гладью.

Однажды, Цзинь Ю призвал к себе самых храбрых приближённых и задал им задачу - как добраться до неба и посмотреть, что же там находится. Долго заседали учёные (и не очень) мужи, но в конце концов и они приняли решение.

Со всех концов Великого Королевства стали свозить ко дворцу крепкие и тонкие бамбуковые шесты, из которых специальные мастера строили Лестницу-до-неба.

Через какое-то время лестница-до-неба была готова. Многие смельчаки, желая услужить императору, вызвались забраться на эту лестницу, но Цзинь Ю решил сделать это сам.

Он снял свою императорскую обувь - ступни должны чувствовать бамбуковые ступени, освободился от своей императорской одежды - прохладный ветер будет обдувать натруженное в дальнем пути наверх тело, и взял с собой лишь один кожаный мешок с водой.

Так начал восхождение великий Цзинь Ю. Мы не знаем, долго или нет карабкался по лестнице-до-неба император, но в какой-то момент он действительно достиг того, куда лез. Неба.

Вблизи небо оказалось гладким, голубым и приятно шелковистым на ощупь. Цзинь Ю померещилось, что оно, небо, сделано из очень дорогой бумаги. А бумагу император уважал. Он сделал маленькое отверстие в небосводе и вылез наружу.

Когда Цзинь Ю поднялся на ноги, то понял, что стоит он на скользкой и белой поверхности и, насколько ему хватало глаз, во все стороны лежала эта таинственная белая влажная равнина.

Тогда Цзинь Ю отхлебнул из своего кожаного мешка, положил его, чтобы не заблудиться, около дырки откуда он вылез, и смело направился куда глаза глядят.

В это время красавица Мэй Вонг почувствовала зуд в её неземной красоты глазике. Она подошла к зеркалу в золотой, тонкой резьбы, раме, оттянула пальчиками веко и увидела как по её синеватому белку, от зрачка, передвигается крошечная точечка.

Подумав о залетевшей случайно в глаз букашке, красавица Вонг коснулась движущейся точки кончиком наслюнявленного пальчика и, достав раздражающую глазик соринку, аккуратно смыла её, опустив немыслимой красоты руку в воду, с плавающими в ней лепестками чайной розы.

Зуд оставил Мэй Вонг и она, радуясь побежала в сад, надеясь встретить там императора, но его нигде не было видно. Стояла устремлённая в высь бамбуковая лестница-до-неба, но император так по ней никогда и не спустился обратно...

Конфуций умолк. Трубочка продолжала пыхать душистым дымом.

-- Юноша, вот тебе истина номер один, - слегка приоткрылись губы старика, - надеюсь ты понял её смысл ?
-- М... м... - замялся я, - никогда не лезь на небо... никому не объять необъятное? - вспомнился Козьма Прутков.

-- Дурак, - философ вскочил на ноги и мне показалось, что он готов огреть меня посохом, - ты так ничего и не понял, значит, я в тебе ошибся...

Конфуций, поднимая облачки пыли, двинулся прочь.

-- Учитель, - закричал я ему в след; даже не знаю, почему я назвал его учителем - представители этого племени мне всегда были неприятны, - постойте, учитель, так в чём же первая истина...

На секунду философ остановился. Потом обернулся.

-- Весь подлунный мир настолько огромен, что никому не добраться до его понимания и настолько мал, что без труда помещается в глазу красавицы, - проговорил наставительно Конфуций.

-- И что? - мне казалось, что я упустил нечто важное, - что из этого следует?

И он открыл было рот, дабы произнести откровение, но тут, из другого мира пришёл страшный БАБАХ - это отломилась ручка шкафа, на которой я имел честь повеситься.

Дорога, Конфуций, таинственные истины - всё осталось непонятно где, а здесь, в восемьдесят третьем году двадцатого века я стоял на коленях около оторванной дверцы шкафа и натужно кашлял, пытаясь вогнать в свои соскучившиеся по кислороду лёгкие побольше воздуха.

С тех пор я увлёкся древнекитайской философией, но снова встретиться с Конфуцием мне удалось лишь много лет спустя - в возрасте двадцати восьми лет.

Марианна Ф., потом я иногда звал её Греческой Смаковницей - как киногероиню, появилась в моей жизни абсолютно неожиданно. Этот цунами ворвался в спокойное море моей реальности и перевернул всё с ног на голову. Нельзя сказать, что мы были похожи или интересовались одним и тем же, но секс одинаково остро воспламенял нас жарким огнём страсти, выталкивая на вершины совсем запредельные и неизведанные.

Марианна совсем не походила ни на роковую красотку, ни на ту-которую-ждёшь-всю-жизнь; так тридцатилетняя тётка с неплохой фигурой, не более того. Но в определённых точках соприкосновения мы подходили друг к другу как хитрый ключик к замысловатому замочку.

Моя временная подруга, а то, что это временно, даже не обсуждалось, как аксиома о никогда не пересекающихся параллельных прямых, не обладала излишней скромностью и мы быстро перепробовали все возможные, возможные с трудом или вовсе невозможные позы и игрища.

Однажды Греческая Смаковница появилась с таким загадочным выражением лица, что я понял - мы на пороге чего-то новенького, совсем неизведанного. И я был прав.

Подруга достала шёлковый шарфик и заговорщицки посмотрела на меня.

-- Ты когда нибудь слышал об аноксии? - спросила Марианна, снимая с себя туфли и колготки, - аутоэротическая асфиксия - возбуждение при сдавливании кровеносных сосудов на шее, - как зазубренный материал выдала женщина, рассматривая себя в зеркале. - Специалисты уверены, что асфиксия - это лучший способ испытать яркий оргазм. Попробуем? - и Марианна так грациозно выскочила из всей остальной одежды, что я тут же со всем согласился.

Греческая Смаковница накинула мне на шею пахнущий духами легкомысленный шарфик и, точно объездчица мустангов, вскочила на меня и понеслась в дикие пампасы оргазма под воинственные душераздирающие крики. За пару секунд до прибытия в точку назначения она взялась двумя руками за края шарфа и с силой потянула их в стороны....

...я оказался на той же дороге, где пятнадцать лет назад оставил своего мудрого китайского собеседника.

Конфуций всё так же сидел на своей низкой скамеечке и потягивал неизменную трубочку, правда теперь уже, в силу своей испорченности, я по запаху понял, чем он там пыхает.

Старик поднял на меня узкие разрезы глаз и улыбнулся одними морщинами.

-- Привет, юноша, - Конфуций поднялся и медленно пошёл по Дороге Истины, - не составишь ли мне компанию? - он в ожидании полуобернулся, а я не заставил себя долго ждать.

-- Учитель, - я реально проникся древней философией и уважение переполняло меня, - разреши узнать, почему я здесь, стоит мне потерять сознание. И окажусь ли я с тобой случись мне не задохнуться, а, например, удариться головой?

-- А ты поэксперементируй, юноша, - улыбнулся тонкими губами Конфуций, но сжалился и продолжил, - мы находимся в надлунном мире. Только остановив кровеносную реку энергии Ки на пути к сознанию, ты можешь оказаться за Чертой и познать истину. Ты готов ко второй истории?

-- Готов, - отрапортавал я.

-- Ну вот и чудно, - взял меня под локоть Учитель сухонькой рукой.

Мы стали неспеша прогуливаться.

-- Пришло время открыть тебе вторую истину, - начал старик, а я приготовился слушать.

-- В незапамятные времена недалеко от чистого озера Далайнор, на берегу реки Орчун-Гол стоял большой красивый город. Люди жили в нём работящие и удача сопутствовала им во всех начинаниях. Но однажды прилетел с Юга Страшный Дракон. Он опустил свою чешуйчатую тушу на болотистый берег озера, расправил перепончатые крылья цвета кислой морской капусты и положил длинный, заострённый на конце хвост в прохладную воду.

Страшный Дракон был отвратителен на вид (как, впрочем, и полагается быть драконам) и источал немыслимую вонь, что не придавало ему популярности среди местных жителей. Приплюснутая змеиная голова с текущими гноем глазами сидела на толстой короткой шее, а рот Дракона был полон мелких ядовитых зубов.

Мерзкая тварь перекрыла чистую воду, бегущую по специально отведённым каналам, и в городе началась засуха, болезни и падёж скота. Люди не единожды посылали к дракону гонцов на предмет выкупа, но змей и без того был богат и не поддавался на уговоры.

Наконец это ему наскучило и чудовище высказало свою волю. Повелел змей отдать ему на неделю самую красивую девушку города для утех, или, грозился, никогда не оставит он в покое несчастное население.

Парламентёры уже повернули было назад, как Страшный Дракон воскликнул противным фальцетом, - "Да и не забудьте, она должна быть покладиста и любвеобильна: насильно нам, земноводным, ничего не надо, мы от этого не заводимся!".

А самой красивой девушкой была, конечо же, Линь По.

Горожане собрали целую делегацию и пошли уговаривать красавицу. Когда они подошли к её дому их встретил возлюбленный Линь По - симпатичный и добрый молодой человек Чанг. Он сидел на циновке около входа и улыбался пришедшим.

-- Я уже знаю, зачем вы пришли, - встал он им навстречу, - и я сам, вместо Линь По пойду и отдамся Страшному Дракону, ибо честь моей любимой для меня дороже...

-- Но ведь ты э.. э... не совсем "самая красивая девушка", - заволновались люди, - как бы не осерчал змей, хуже будет...

-- Смотрите, на щеках моих ещё не растут волосы, кожа моя гладка и упруга, а походка изящна, - ответил им Чанг, - обещаю вам, что дракон не догадается. А я уж потерплю неделю на благо родного города и моей ненаглядной Линь По.

Тогда вперёд выступил один мудрый китаец (впрочем, там все были китайцы) и, слегка понизив голос, заметил, - Но, уважаемый Чанг, у тебя же нет яшмовой пещеры для утех, как же ты собираешься впустить в себя нефритовый стержень дракона?

-- Я предложу ему свой шоколадный грот, - ответил смелый Чанг и отправился на болотистый берег озера Далайнор.

Прошла неделя.

По уговору Страшный Дракон пустил в город воду и возрадовались тому и фермеры и горожане. Линь По с нетерпением ждала своего любимого назад.

Но он не вернулся. Чанг лишь прислал короткую записку на тонкой рисовой
бумаге о том, что ждать его нечего, и, как было сказано далее, он "нашёл свою настоящую любовь и ныне же отправляется со Страшным Милым Драконом путешествовать".

-- Ну, что, юноша, - повернулся ко мне Конфуций, выпустив благоухающий клуб дыма, - ты конечно понял вторую истину?

Я замялся. Понимая, что истина должна быть возвышенна и мудра, я решительно переборол в себе гомофобию и начал вещать заумным голосом, надеясь понравиться философу.

-- Учитель, - кротко начал я, - видится мне, что истинное учение искусства любви настолько велико, что даже Страшный Дракон способен влюбить в себя человека, покорив его.

-- Идиот, - застонал Конфуций, - ты так ничего и не понял!!

Глаза его чуть приоткрылись, а седые тонкие усы топорщились.

-- Ты мне не ученик, иди обратно в подлунный мир, - протянул он куда-то вверх тощую руку и стал меркнуть.

-- Нееееет! - завопил я, - открой истину, Учитель!

И он смилостивился, мой Конфуций.

-- Запомни, отрок, вторая истина в том, что Страшные Драконы не видят разницы между яшмовой пещерой и шоколадным гротом, а пидорасы этим пользуются!

И тут я выскочил из надлунного мира в свой родной, где вокруг моей шеи был обмотан шарфик Марианны.

С тех пор я с нетерпением ждал нашей очередной встречи с Учителем, но, несмотря ни на разные ухищрения моей любовницы, с коей мы вскоре расстались, ни на другие придумки я не мог добиться нужного эффекта.
Жизнь моя превратилась в сущий ад. Я должен, обязан был узнать третью истину и это стало моей idea fix.
Так я и жил следующие десять лет. Не женился, не заводил друзей. Зачем? Меня волновала только Истина. В один из вечеров я понял, что мне больше нечего делать в подлунном мире.
Я спокойно встал с кресла, нашёл плотный шнурок и закрепил его на турнике в проёме двери. Принёс из кухни табуретку, снял тапочки и забрался на неё. Накинул на шею петлю, прыгнул...

...Здравствуй, юноша, - Конфуций сидел на своей скамеечке на обочине Единственной Дороги Истины, - рад видеть тебя? Пришёл наконец-то?

Конфуций поднялся и обнял меня за плечи левой рукой, правой он полез к себе в карман расшитого серебряной ниткой халата и достал тонкую трубочку - сестру той, что дымилась и характерно пахла у него во рту.

Я не посмел отказаться.

-- Ну что же, теперь ты готов стать обладателем самой главной истины, - таинственно начал Конфуций, - всё, что ты должен сделать, это соединить логически две первые, которые ты уже познал.

Я задумался.
Первая истина гласила, что весь подлунный мир настолько огромен, что никому не добраться до его понимания и настолько мал, что без труда помещается в глазу красавицы.
Вторая повествовала о том, что Страшные Драконы не видят разницы между яшмовой пещерой и шоколадным гротом, а пидорасы этим пользуются.
Никакой связи между ними я не видел.
Я чуть не плакал.

-- Учитель, я ничего не вижу, - мой голос сорвался, - я не достоин?

Конфуций улыбнулся кончиками губ.

-- А ты уже затянулся ? - слегка кивнул он мудрой головой на дымящуюся у меня в руке трубочку.

Я сделал несколько глубоких долгих затяжек.
И тут мне открылась третья истина. Я сразу же её увидел и засмеялся от того, что не мог заметить этого ранее. Я смеялся и мне было хорошо. Рядом со мной хихикал Конфуций.

-- Отличная, китайская трава, - сказал Учитель и я с ним согласился.

Впереди у нас была вечность, которую мы намеревались провести, сидя на обочине Единственной Дороги на низкой скамеечке, и философствуя покуривать длинные тонкие трубочки, начинённые настоящей китайской истиной.

Sun, 31 May 2009 12:37:11 GMT

временами я жалею что редко плачу.
зато иногда за меня плачет природа.

:)

Sat, 23 May 2009 10:36:12 GMT

Вася шел вдоль края крыши. Потом сел, посмотрел вниз. Внизу ездили маленькие машинки и сновали крохотные человечки. Посмотрел вверх. Вверху мягко мерцали звезды. Закрыл глаза. Задумался.
Задумался о том, что вот, уже давно взрослый, а толку все нет. О том, что хозяка квартиры постоянно грозится выгнать на улицу. О верной подруге Маше, которая, как назло, опять залетела. О том, как много развелось неумных задир и хамов. О том, как трудно стало добывать свой хлеб. И о многом другом. А потом он открыл свои необычные, серого цвета глаза, встал и сделал шаг. Вперед. И - полетел. Вниз, естественно. Во время полета он молчал. Такой вот он был, этот Вася. А потом, у самой земли, сработали инстинкты, он изогнулся и мягко упал. На все четрые лапы. Мяукнул обиженно и пошел куда-то по своим котячьим делам.

(Елена Пахомова) ещё немного к стихам..

Thu, 21 May 2009 18:41:49 GMT

___ * * * ___

По строчкам.
Легко. Безмятежно. Спонтанно.
Читаю тебя не по диагонали.
Ты знаешь, любить можно чутко и странно.
Мы раньше не знали.

По пальцам.
Считаю твои недостатки.
Смириться нет сил. Задыхаюсь, не выжить.
Ты знаешь, я ими любуюсь украдкой.
Пока ты не видишь.

По взгляду.
Решить, что столкнули нас звезды.
И чем провинилась я в трех судьбах прошлых?
А если серьезно, ну очень серьезно –
Ты самый хороший.

___ * * * ___

Упало солнце на кровать.
Лучом скользнуло по подушке.
Хотело целиком обнять,
Но лишь достало до макушки.

И шелестела простыня.
И утопало одеяло.
И сном, в котором ты и я,
Всё в свете утреннем дышало.

Тюльпаны спали на столе.
Лениво таяли минуты.
А ты пришел ко мне во сне
И не уходишь почему-то.

Но лишь проснусь, пойму: всерьез
Вчерашний вечер и подушка.
Чрез сотни верст целую в нос.
И, если дотянусь, в макушку.

0:)

Fri, 08 May 2009 20:28:27 GMT

мы сами творим свою жизнь)

Thu, 07 May 2009 18:04:06 GMT

Mon, 27 Apr 2009 16:39:36 GMT

чем сложнее и запутаннее одна часть жизни, тем больше тянешься к простой и спокойной другой части

Fri, 24 Apr 2009 16:24:32 GMT

Жизнь прекрасна!!!
А главное, что я это знаю! =)
Это такое большое-большое счастье -
просто ЖИТЬ.
каждый день, минуту, мгновение...
цените =)
ЛюБлЮ вСеХ =*

Баловать женщин - мужское занятье!)))))

Thu, 16 Apr 2009 13:03:39 GMT

Баловать женщин – мужское занятье,
Чтобы они улыбались и пели.
Пусть покупают браслеты и платья,
Нежатся утром в просторной постели.

Женщины наши – загадки природы,
Может быть это и вправду – богини?
Пусть их минуют невзгоды и годы,
Чтоб восторгались по-прежнему ими.

К женщинам надо нащупать подходы:
Будь с ними ласков, заботлив и нежен!
Страсть и любовь не выходят из моды.
Мир изменился, а люди все те же.

Ты – мое чудо! Предмет обожанья!
Как разглядел я свою половину!
Я загадал три заветных желанья...
Кто же побаловать сможет мужчину?
(Петр Давыдов)

Fri, 10 Apr 2009 21:12:33 GMT

можно порвать письмо, стереть написанное, удалить текст
только тепло внутри всё равно останется)

Fri, 10 Apr 2009 17:05:42 GMT

МеНя НаУчАт ДеЛаТь КоРаАаАаБлИкИиИиИи)))))

Mon, 06 Apr 2009 16:30:46 GMT

уф.. пафос... кругом столько пафоса что меня уже тошнит от него...

Tue, 31 Mar 2009 17:37:26 GMT

Жалость - это странно. Странно, хоть и понятно, хоть и не всегда.
Только почему жалеть себя и думать о себе всегда намного проще чем кого-то, о ком-то другого, другом?
С одной стороны все мы немножко эгоисты. И это даже правильно. Пока ты сам(а) себе не будешь нужен(на), никому ты нужен не будешь.
Только как тогда?
Как же те кто нас окружают?
Ведь им же нужна частичка нашего тепла..
Без этого человек будет одним, со всеми, но одним.
вот так вот.

Что-то святое, суетящеся-убежденческое

Tue, 31 Mar 2009 17:16:38 GMT

Сидела я как-то на скамеечке в сквере. Никого не трогала. Молнию на сумочке починяла. Как вдруг:
- Девушка, есть для вас что-то святое?
- В смысле? - веточка, которой я пыталась выковырять подкладку из молнии, красивым кульбитом завалилась куда-то в крапиву.
- Святое, то, что настолько чисто и величественно, что может всех спасти!
Я задумалась. Я искренне задумалась, интересно же! Нет, я нахожу много величественных вещей в этом мире, но спасти они могут далеко не всех. Старичку с благообразными глазами это понравилось.

- Вот, например, Бог... Он есть в каждом из нас. И во мне, и даже в вас!
- Никогда бы не подумала!
- Есть-есть! Сидит глубоко внутри и шепчет как нужно жить... - голос старичка опустился до зловещего шепота. Я прислушалась к себе. Нужно же уважить пожилого человека. Что-то внутри меня действительно говорило мне, как жить, даже, напевало. Озаренная внезапной догадкой, я достала из уха минигарнитуру, подвывающую "Мертвого анархиста". Старичок поморщился.
- Лучше бы Бога слушала. Вот у меня тут есть одна книжечка. Всего сто рублей...
Я посмотрела на протягиваемую мне книжечку за сто рублей, красная цена которой сопоставима со стоимостью туалетной бумаги аналогичной площади и вежливо сказала.
- У меня тоже есть. Всего три тысячи...

При виде "Инвестиционной оценки" Дамодарана толщиной с три "Властелина колец" старичок как то сник, пробурчал, что я сатанист, и побрел искать другую жертву. Зря он так. Я же не виновата, что одногруппница решила вернуть мне книжку, одолженную года четыре назад, именно сегодня... А я задумалась о жизни и о святом.

- Девушка, как вы думаете, что может спасти мир? - теперь в качестве навеса от солнца выступал паренек лет двадцати трех, кудрявый как судейский парик. Выглядел он прилично, если бы не его вопрос. Ну, зато в этот раз я уже подготовленная. Улыбнувшись, я уступила ему место рядом на скамейке и пустилась в пространные объяснения о том, почему мир спасет время.

Я начала с каменного века, когда пещерные люди дубасили друг друга бананами по головам в битве за самку. Я продолжила о том, как бананы сменились сначала мечами, потом ружьями. Я упомянула, что уже сейчас во всю процветают демократия и полит корректность, которые выражаются в том, что нынче, перед тем как начать дубасить друг друга бананами по головам, люди уточняют, у кого банан больше, а в результате часто расходятся с миром, что есть несомненный прогресс. Я напомнила, что уже сейчас буйной лебедой цветет феминизм, а значит еще чуть-чуть, и будет всем рай на земле, а не стал он только потому, что в мире финансовый кризис. Я хотела завершить, что скоро космические корабли начнут бороздить бескрайние космические просторы, но паренек встал и шатающейся походкой побрел прочь.
- Молодой человек, вы книжечку забыли!
- А да... спасибо... пожалуй, не нужно...

- Девушка, вы верите? - боевая женщина пенсионного возраста излучала только тепло и благожелательность. Сговорились они, что ли, все?
- Вам - нет.
- И не надо! Вы верите во спасителя? - Я решила отмолчаться, но женщина не унималась, - Он спасет и меня, и вас. Он грядет и его надо встречать как подобает. Мыться каждый день, например!
Я не удержалась и исподлобья посмотрела на женщину. Та восторженно улыбалась, будто мыться каждый день - это откровение спущенное ей свыше.
- Он придет и обрадуется, мы должны привести себя в порядок, быть готовыми его принять...
- Его - это кого?
- Его!!!
- А звать то его как?
- Кошмар! - взвыла женщина, - это же очевидно! Кто еще может быть роме Него!!! Да никто! Как можно так глумиться? Есть для вас хоть что-нибудь святое??
- Есть! - ответила я, раздумывая как бы избавиться от фанатичной дамы. Теоретически, нужно ответить что-то, что повергнет ее в такую стадию возмущения, что глаза бы ее меня не видели, - Деньги!

- Деньги это зло! - сказал ошивавшийся неподалеку мужчина академического вида, не иначе, ждал своей очереди по мою душу, - От денег одни несчастья! Вот, купите книжечку... здесь все описано подробно. Автор - преподобный батюшка Еремей Шишкин. Вкратце суть, если позволите. Расставаясь с деньгами, вы излечиваетесь. Вот купите книжку всего за триста рублей и авось голова болеть перестанет...
- Ох, зело праздна нонче мОлодежь... - пробасил внушительный мужчина с бородой, - не ввергай девку во искушение бесовскими книжками, очкарик!
- А во что же мне ее ввергнуть? - поинтересовался академический дядя.
- А это ужо мы сами решим -улыбнулся бородач, - Ведь все в этом мире от матери Земли и всякое на земле свято и дОлжно цвести и нести...
- Позвольте, именно так, вы именно несете... полнейшую чушь! - Воскликнул чахоточный студент из неминуемо накапливающейся массовки, - Земле конец! Пшик! Фьюить! Конец света уже в этом году!
- Помолчал бы, мысль материальна. Но мы не дадим тебе ее развить. Пройдемте, девушка, я вас научу осознавать себя во сне и мы сможем изменять реальность.
- Не пойдет! - загомонили голоса, - с вами уж точно!
- Что вам от меня надо, собственно? - попыталась возмутиться я.
- Как чего? - изумились окружающие, - у вас же нет ничего святого! Вы же ни во что не верите!
- А должна?
- Конечно! Всенепременно! Вы, главное, выберите!
- Зачем?
- Позвольте мне, - сказал академический очкарик, - вы же выбиваетесь из массы! Расселась тут фифа такая и ничего ей, видите ли, не нужно! Народ только смущает... Все, понимаешь ли, суетятся, пытаются быть на виду и на плаву, отстаивают свои идеи, борются, а вы их смущаете!
- Хорошо, давайте я еще где-нибудь посижу.
- Категорически нет! - улыбнулась женщина пенсионного возраста.
- Ото ж как же, вдруг там тоже кто пробежит и смутится ненароком! - поддержал ее бородач.
- А можно...
- Нельзя!
- А если я против? - попыталась я.
- Мы!!!! И мы!!!! - зашевелились с левого края, - мы тоже против, против всех! Мы даже против друг друга! Нас с каждым годом все больше и мы против! Пойдем!

- Это уже ни в какие ворота не лезет... - пробормотала я, - неужели нельзя без этой всякой ерунды, просто жить?
- Но ведь нужен какой-то смысл жизни! Иначе можно с чистой совестью помирать. - железобетонно возразили мне.
- Знаете что... я открываю собственное движение! - объявила я. Окружающие удивленно переглянулись и замолчали. Чахоточный студент жестами пригласил меня встать на скамейку. - Движение пофигистов. Мне пофиг на вас, на ваше святое, я верю в себя и в то, что для меня свят мой покой. А кто не согласен, тех книжкой по лбу!

Для наглядности я продемонстрировала всем выданную мне подружкой книжку. Все уважительно развели руками и стали расходиться.
- Ну, девонька, ежели чего, в наших рядах тебе всегда рады! - сказал бородач.
Я, довольная, что удалось выкрутиться, пошла к метро. оставаться в подозрительном скверике было страшновато. Вдруг кто-то еще не понял, что у меня есть что-то святое.

- Извините, - окликнули сзади. Группа молодых людей робко переминалась с ноги на ногу, не зная с чего начать, - говорят, будто вы стали родоначальником веры пофигистов и активно проповедуете покой?
- Допустим... - напряглась я, не зная, куда меня будут звать в этот раз.
- Да вы не волнуйтесь. Нам просто не во что верить... можно к вам в ученики?..

©Arlyonka

Аааа?:)

Mon, 23 Mar 2009 17:42:02 GMT

А у вас бывает такое настроение что хочется чего-нибудь создать, сотворить... ну прям-прям вот руки чешутся)
а что сделать нинаю((

Fri, 13 Mar 2009 19:02:47 GMT

Меня бесит когда мой "не могу" принимают за "не хочу". ну просто мозг на вынос ногами вперёд.

Fri, 13 Mar 2009 13:40:03 GMT

Старик-эскимос учил своего внука: «Внутри нас постоянно борются два волка. Первый – это несчастье. Это грусть, страх, гнев, ревность, жалость к себе. Второй волк олицетворяет счастье: радость, любовь, надежду, доброту, сострадание». «И какой из волков победит?» - спросил внук. «Тот, которого ты кормишь», - ответил старик.

Wed, 04 Mar 2009 18:42:26 GMT

не получается под всех подстроиться... согласовать своё время... никак... кто-нибудь постоянно обижается... и я не знаю как это исправить. уф как по-дурацки...

Fri, 27 Feb 2009 17:30:43 GMT

Всё будет Хорошо!
Обязательно будет!

Wed, 18 Feb 2009 07:51:36 GMT

___ ДВОЕ ___

У поезда, застыв, задумавшись -
в глазах бездонно и черно,-
стояли девушка и юноша,
не замечая ничего.

Как будто все узлы развязаны
и все, чем жить, уже в конце,-
ручьями светлыми размазаны
слезинки на ее лице.

То вспыхивает, не стесняется,
то вдруг, не вытирая щек,
таким сияньем осеняется,
что это больно, как ожог.

А руки их переплетенные!
Четыре вскинутых руки,
без толмача переведенные
на все земные языки!

И кто-то буркнул:- Ненормальные!-
Но сел, прерывисто дыша.
К ним, как к магнитной аномалии,
тянулась каждая душа.

И было стыдно нам и совестно,
но мы бесстыдно все равно
по-воровски на них из поезда
смотрели в каждое окно.

Глазами жадными несметными
скользили по глазам и ртам.
Ведь если в жизни чем бессмертны мы,
бессмертны тем, что было там.

А поезд тронулся. И буднично -
неужто эта нас зажгла?-
с авоськой, будто бы из булочной,
она из тамбура зашла.

И оказалась очень простенькой.
И некрасива, и робка.
И как-то неумело простыни
брала из рук проводника.

А мы, уже тверды, как стоики,
твердили бодро:- Ну, смешно!
И лихо грохало о столики
отчаянное домино.

Лились борщи, наваром радуя,
гремели миски, как тамтам,
летели версты, пело радио...

Но где-то,
где-то,
где-то там,
вдали, в глубинках, на скрещении
воспоминаний или рельс
всплывало жгучее свечение
и озаряло все окрест.

И двое, раня утро раннее,
перекрывая все гудки,
играли вечное, бескрайнее
в четыре вскинутых руки!

Римма Казакова. Помню.
Москва, "Советская Россия", 1974.

Карма..)

Sat, 07 Feb 2009 05:04:25 GMT

Анна Валерьевна умерла достаточно спокойно. Инсульт произошел во сне, и потому проснулась она уже не у себя в кровати, а в просторной комнате с множеством других людей, как и она, ожидавших увидеть нечто иное. Потолкавшись среди народу и выяснив что к чему и где, Анна Валерьевна протиснулась к большому справочному бюро, которое сначала направило ее обратно в очередь, потом на выход и только с третьего подхода (к вящему удовлетворению Анны Валерьевны, ибо и не таких бюрократов штурмом брали) операционист удосужился пробить ее по базе данных и сообщил:

- Вот распечатка кармы, третий кабинет направо за левым углом – получите комплектацию. Потом подойдете. Следующий.

Анна Валерьевна послушно взяла распечатку, ничего в ней не поняла и проследовала в указанном направлении.

- Карму давайте! – Анна Валерьевна подпрыгнула от неожиданности.
- К-карму?
- А вы можете дать что-то еще? – цинично поинтересовались за стойкой и буквально вырвали из рук Анны Валерьевны распечатку. – Так, карма у вас, скажем прямо, не ахти. Много с такой не навоюешь.

- Я не хочу воевать – испуганно пролепетала Анна.

- Все вы так говорите, - отмахнулись от нее и продолжили, - на ваше количество набранных баллов вы можете купить 138 земных лет человеческой жизни, 200 лет птичьей или лет 300 в виде дерева или камня. Советую камнем. Деревья, бывает, рубят.

- Сто тридцать восемь… - начала было Анна Валерьевна, но ее опять перебили.

- Именно сто тридцать восемь лет стандартной и ничем не примечательной жизни, заурядной внешности и без каких-либо необычностей.

- А если с необычностями?... Это я так, на всякий случай… уточняю…

- Ну, выбирайте сами. Необычностей много. Талант – 40 лет жизни, богатство – в зависимости от размера, брак, честно вам скажу, полжизни гробит. Дети лет по 15 отнимают… Вот вы детей хотите?

- Нет… то есть да… двоих… нет, троих…
- Вы уж определитесь.
- Брак, троих детей, талант, богатство и чтобы по миру путешествовать! – на едином дыхании выпалила Анна Валерьевна, лихорадочно вспоминая чего ей еще не хватало в той жизни, - и красоту!

- Губа не дура! – хмыкнули из-за прилавка, - а теперь, уважаемая Анна Валерьевна, давайте посчитаем. Брак – это 64 года, остается 64. Трое детей – еще минус 45. Остается 19. Талант, допустим, не мирового масштаба, так, регионального, ну лет 20. А богатство лет 20 минимум. Лучше надо было предыдущую жизнь жить, недонабрали лет.

- А вот… - прикусила губу Анна Валерьевна, - если ничего…

- А если ничего, то 138 лет проживете одна в тесной квартирке, достаточной для одного человека и при здоровом образе жизни в следующий раз хватит на побольше лет – отбрили Анну Валерьевну.

- И ничего нельзя сделать?

- Ну почему же? – смягчились за прилавком, - можем организовать вам трудное детство – тогда высвободится лет 10. Можно брак сделать поздним – тогда он не полжизни отхватит. Если развод – еще кредит появится, а если муж сатрап, то авось и талант мирового масштаба сможем укомплетовать.

- Да это же грабеж…

- Свекровь-самодурка карму неплохо очищает, - проигнорировали ее возмущение и продолжили, - можно вам добавить пьяного акушера и инвалидность с детства. А если пожелаете…

- Не пожелаю! – Анна Валерьевна попыталась взять в свои руки контроль над ситуацией, - Мне, пожалуйста, двоих детей, брак лет этак на 40 по текущему курсу, талант пусть региональный будет, ну и богатство чтобы путешествовать, не больше.

- Все? Красоты вам не отсыпать? У вас еще 50 лет осталось… нет? Тогда комплектую… - девушка за прилавком достала кружку и стала высыпать в нее порошки разных цветов, приговаривая себе под нос: «брак сорокалетний, есть, дети – две штуки есть, талант… талант… вот пожалуй так, деньги… сюда а остальное от мужа еще… Все!»

Анна Валерьевна недоверчиво покосилась на полулитровую кружку, заполненную цветным песком, которую ей протянули из-за прилавка.

- А если, скажем, я талант не использую, я дольше проживу?
- Как вы проживете – это ваши проблемы. Заказ я вам упаковала, разбавите с водой и выпьете. Товары упакованы, возврату и обмену не подлежат! Если вы пальто купите и носить не будете – это уже ваши проблемы.
- А…
- Счет-фактура вам, уверяю, не пригодится.
- А…
- Да что вы все «А» да «А»! судьбу вы себе выбрали, предпосылки мы вам намешали, все остальное в ваших руках. Кулер за углом. Следующий!
Последнее, что успела подумать Анна Валерьевна перед собственными родами, было: «Вот вроде все с моего ведома и разрешения, а такое ощущение, что меня все-таки обдурили». Хотя нет, мимолетной искрой у нее в мозгу успела пронестись мысль о том, что ей интересно, как ее назовут.

(с) Arlyonka

Игры демиургов

Thu, 05 Feb 2009 10:25:19 GMT

Пан сидел на столе и играл на флейте. Мира еще не было. Был только стол, Пан, флейта и мелодия. Мелодия заставляла стол покачиваться и закрывала глаза Пана, стирая стол, флейту и самого Пана.
И вдруг в какой-то момент к мелодии вдруг прибавился ритм – явственно слышное цоканье, то убегающее в дробь, то возвращающееся в ритм.
Пан открыл глаза. В комнате танцевал маленький чертик. Ростом едва ли со стол. Он самозабвенно бил чечетку под мелодию Пана и, при ударе копытцем об пол, из-под копытца вылетали золотые монетки.
Пан удивился и прекратил играть.

Чертик остановился и вопросительно посмотрел на Пана. Последняя монетка покатилась по полу и ударилась о ножку стола.
- Откуда здесь пол? – спросил Пан. – Пола здесь не было.
- Пол – это основа, – туманно ответил чертик и попросил: - Играй. Почему ты остановился?
- И тебя не было, – сказал Пан. – Ты ведь не основа. Ты взялся откуда-то.
- Правда, – засмеялся чертик. – Я откуда-то взялся. И неправда. Я тут был всегда. Ты играл на флейте, а я танцевал. А по-другому и не было никогда. С сотворения так пошло.
- С сотворения чего? – не понял Пан.
- С сотворения всего, – чертик начал настукивать ритм уже погасшей мелодии.

- Ты ошибаешься, – сказал Пан, наблюдая за монетками. – Я - бог Пан. И я знаю, что я не создавал ничего. Ни тебя, ни пол, ни монетки.
- Монетки создаю я, а не ты, – поправил чертик. – А ты создаешь музыку.
- Да, – сказал Пан. – Но тебя я не создавал.
- А кто? – удивился чертик. – Я сразу был тут и сразу танцевал. Так было всегда. Для меня – всегда.
- А для меня нет, – почему-то разозлился Пан. – Я не понимаю, что происходит.
- Ничего не происходит, – буркнул чертик. – Музыки нет, я не танцую, ты не играешь. Не происходит ничего. Все застыло. Играй, а?

Пан пожал плечами, поднес флейту к губам и заиграл снова.
И снова звенели монетки, цокали каблучки и танцевал чертик. Мелодия захватила Пана, он закрыл глаза и ему стало наплевать на чертика, на монетки, на качающийся стол и на себя лично. Он просто играл в свое удовольствие. Играл, пока не услышал сдвоенное цоканье копытцами и сдвоенное звяканье монеток. Он открыл глаза и вновь остановил мелодию.
- Играй, почему ты остановился? – спросили хором уже два чертика.
- Что происходит? – сказал Пан. – Почему вас уже двое?

- Так было всегда, – объяснил новый чертик. – Ты играл, а мы танцевали.
- Он появился тут в какой-то момент, – сказал тот, что танцевал раньше. – Появился уже танцующим. Ниоткуда. Его не было, а потом он вдруг появился.
- Не может быть! – ахнули Пан и новый чертик.
- Я не закрывал глаз, – сказал чертик. – И я все видел.
- Но так не может продолжаться, – сказал Пан. – Вас станет слишком много.
И попытался отправить в никуда нового чертика. Новый чертик не исчезал, а только сочувственно смотрел на Пана. Пан напрягся еще раз. И от усердия отправил стол и пол в большое никуда. Поскольку стол исчез, Пан начал падение. И закончил его на ниоткуда появившемся полу.
- Не получается, – воскликнул Пан, почесывая ушибленное место. – У меня не получается вас убрать. Стол убрался, а вас не получается. А пол ушел, но опять появился.

- Наверное, это потому, что ты не создавал нас, – кивнул чертик. – А раз не создавал, то и убирать не можешь. Стол был твоим – ты его убрал.
- А пол? – взвыл Пан. – Его я не создавал, а он ушел и появился.
- Это потому, что пол – это основа, – ответил новый чертик. – Ты – бог, Пан. Ты можешь без основы. А нам без нее никак. Поэтому пол появляется под нами.
- Какой же я бог, если не могу вас убрать? – приуныл Пан.
- Обыкновенный. Просто ты не наш бог. Ты же нас не создавал, – сказали оба чертика.
- Но кто-то же вас создал, – Пан посмотрел на свою флейту. – Я создавал только музыку. Я и флейта.
- Угу. Я тоже так думаю, – согласился один из чертиков. – Скорей всего нас создала твоя музыка. Мы из нее появились. А она – из флейты и из тебя. Твоя музыка – наш создатель. И теперь у тебя сложный выбор.

- Почему? – не понял Пан.
- Либо ты продолжаешь играть, но тогда появляется музыка и из нее будет появляться мы. Либо ты не играешь, но тогда ты оставляешь нас без создателя. А без бога мы станем совсем другими, потому что пропадет основа. Без основы могут быть только боги, а ты не станешь нас делать равными себе.
- Ха-ха-ха. Да, но музыка может заставить вас исчезнуть, – засмеялся Пан. – Надо просто сменить ритм.
Он поднес флейту к губам и быстро заиграл другую мелодию. Чертики секунду помедлили, подбирая новый ритм, и начали танцевать в другом темпе.
- Надо, наверное, закрыть глаза, – подсказал один из чертиков. – В прошлый раз все случалось при закрытых глазах.

Пан закрыл глаза и ускорил ритм. Цоканье не прекращалось, монетки звенели. И в какой-то момент чечетка и звяканье монет исчезли, но вместо них появилось тихое хихиканье. Пан открыл глаза и увидел самого себя, восседающего на столе в абсолютной пустоте.
- Как? – ошарашенно спросил он у Нового Пана. – Что это?
- Круг замкнулся, – продолжил хихикать Новый Пан. – Ты все сделал правильно – сыграл ту мелодию, которая убрала чертиков. Затем исчезла основа. Но ты продолжил играть.
- И появился ты? – Пану показалось, что он понял.

- Нет, – покачал головой Новый Пан. – Нет. И потом ты слажал в мелодии.
- Ну? – вновь не понял Пан.
- Гну! – ответил Новый Пан. – Мелодия была божественна, а ты в ней слажал. Лажа в божественном порождает новых богов.
- Ну… – задумался Пан. – Ну и что! Я первичен. И значит я лучше, чем то, что появляется в результате божественной лажи.
- Может быть, – кивнул Новый Пан. – Но разницу никто, кроме тебя, не увидит.

(С) frumich.com